ТРЕВОЖНЫЕ ПРОВОДЫ

Телега гулко дребезжала по замёрзшей бесснежной дороге. Зима в этом году запаздывала, хотя стояла уже вторая половина ноября. Все четверо дружно спрыгнули с телеги, не дожидаясь окрика возницы. Лошадёнка была худая, еле плелась в гору. Какие уж ей седоки…
Статный и крепкий, самый ладный из всех, Борей Табабилов без конца оглядывался на убегающую деревню, на серый ряд домов, где осталась его семья, его дети, и одинокая фигура его кроткой и немногословной Миньямал была ещё различима в прозрачном осеннем дне.
… Вчерашний ужин прошёл в полном молчании. Молчали взрослые, притихли дети. Ужин был по голодным временам праздничный – сызык ашы (суп на зажарках). Маленький Наиль еле дотягивался до стола, ковыряя тонкими пальчиками кожуру картофеля от вчерашнего ужина. До чугунка он и вовсе не доставал, ожидая, пока освободится мать и покормит его с ложки.
«Эх, не угадал я с лавкой, низковатая вышла, – подумал глава семейства. – Надо было сразу переделать».
Надо было! Так много надо было сделать этой осенью! Дров мало, на ползимы не хватит, в амбарах пусто по военному времени, печь в бане не перебрал…
Керосиновая лампа под стеклянным абажуром – признак довоенного достатка – горела неровно, чадила и сегодня совсем не радовала детей как обычно.
Старшая, умненькая и покладистая Танзиля, с тощей косичкой на спине, то и дело выбегала из-за стола качнуть бишек – люльку с крохотным Рифом.
Осенняя ночь прошла быстро, в тревоге и бессоннице. Ещё затемно Миньямал, тихо поднявшись, затопила печь, стала ладить самовар к завтраку. Борей быстро и сноровисто управился со скотиной в сарае – старой коровёнке и овцам кинул соломы, убрал сырую подстилку, смёл в сторону вилами навоз. Он молчал и думал, успокаивал сам себя и тут же раззадоривал новыми мыслями. Двое детей от первого неудачного брака – Фаузия и Рауф – оставались в доме его родителей, ещё крепких и зажиточных стариков. За них он был спокоен. «Справятся», – поставил он точку.
Миньямал была из скромной семьи, бедной и многодетной. Борею понравились её немногословность, трудолюбие, физическая выносливость. В колхозе сильную работящую девушку всегда ставили в пример остальным, уважали за безотказность в любой работе. Борей привечал тестя – маленького пожилого мужичка Набиуллу, который был из небогатых, но добрых и порядочных сельчан. На него он и надеялся, оставляя своё семейство, – тот мигом придёт на помощь и поделится последним.
Уже сегодня ещё неокрепшая после родов Миньямал должна была выйти на работу в конюшню, где содержались два десятка оставшихся лошадей. Крепких коней-красавцев, семижильных трудяг, всех до одного переправили на фронт ещё с осени 1941 года.
У Борея Табабилова была бронь сельского механизатора. Его трактор был всегда на ходу, что ценилось правлением колхоза. Братишка Борея, Разяп, уже более года воевал, изредка доходили его письма. Последнее было из-под Мурманска, рядом с морем. Где то море и где тот Мурманск – никто не знал. Радовались, что жив, что шустрый, ведь хвастал, что заделался морячком.
Две уборки осилили поредевшими силами колхозников. Урожай несмотря на военное время удался, еле справились. Но что с того, что он был хорош! Клети колхозников были пусты. И голод неминуемо стоял невдалеке, ожидая своего часа. Всё, абсолютно всё уходило на фронт – драгоценная золотая пшеница, рожь-матушка, овёс, ячмень, подсолнух, даже горох. Причём мешками, обозами, полными кузовами стареньких грузовиков. Всё нужно было ТАМ.
Нет, здесь, в деревне Алга, маленькой, на шестьдесят дворов, не были слышны ни взрывы, ни грохот войны, вражеская авиация не долетала до этих краёв, а на небе ночами не были видны сполохи дальних пожаров. Но война была, она шла где-то рядом, ненасытно пожирая людей, нынешний урожай, лучших лошадей, технику, человеческие силы, изредка выплёвывая из своего нутра покалеченных сельчан и военкоматовские бумаги, называемые русским длинным словом «похоронка».
Сегодня уходили последние зрелые мужчины, кого доныне удерживала в колхозе бронь. Теперь и её сняли, видимо, совсем плохи дела на фронте, коль забирали последнюю рабочую надёжную силу – опытных трактористов. Борей торопливо, почти наспех подучил парнишку Нуруллу с верхнего края деревни Ургыч, показал ему капризные узлы машины, умом понимая, что этого мало. Женщины и подростки – вот и вся рабочая сила, вся надежда теперь была на них.
Нет, он не боялся идти на фронт, ведь ещё не видел крови и ужасов войны, грохота, не различил бы звук мины и падающей авиабомбы. Всё это было впереди. Он никогда не был трусом, ни разу не дал себя в обиду, юнцом лез в воду, не зная глубины, первым в период коллективизации освоил трактор. Побаивался и считался только со своим отцом, властным стариком, который мог и подзатыльник при людях отвесить отцу пятерых ребятишек. А мать была доброй, прощала ему всё, никогда не лезла с расспросами.
Так, в думах и пустился он в дальнюю дорогу. Телега ожидала в назначенный час, съехав с дороги как раз напротив дома фронтовика Агзама Гадельшина. Но того забрали ещё в 1941-м. Борей зашагал твёрдым шагом к телеге, закинув за плечо котомку. В мешке была половинка ржаного каравая, пара луковиц, несколько варёных картофелин да смена мужского белья. Проводы не были приняты среди односельчан и стеснительная Миньямал осталась за своей калиткой, издалека всем сердцем потянувшись за родной фигурой.
... До Максимовки было восемь вёрст и их преодолели быстро. Никто не шутил, да и разговаривать не хотелось. Возница Абдулла несколько раз заводил разговор, но не найдя поддержки у слушателей, замолк. Редкая снежная крупа кидала за шиворот свои горсти, и мужики быстро озябли. Они спрыгивали с телеги, торопливо шагали рядом, чтобы согреться. Проходя мимо церкви, все заинтересованно повернули головы, но колокол молчал, ведь церковь была давно закрыта.
Колхозников-призывников было немного – 16 человек из трёх деревень, двоих должны были подобрать в Бугуруслане. Толпа родственников шумно провожала русских однокашников. Пьяно играла гармонь, женщины плакали, ребятишки непонятливо-радостно крутились под ногами. Алгинцы стояли толпой в стороне, молча наблюдали – им всё было в диковинку. После краткого напутствия русского председателя все погрузились в машину – дорога до Стерлитамака была неблизкой.
Старый одышливый грузовик-полуторка увёз моего деда Борея, увёз навсегда.

Г.ТАВОБИЛОВА